Главная Новости Новости апостасии ПАСТЫРСКОЕ САМОСОЗНАНИЕ

Кто на сайте

Сейчас 101 гостей онлайн

Нас посетили...


mod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_counter
mod_vvisit_counterСегодня89
mod_vvisit_counterВчера532
mod_vvisit_counterНа этой неделе89
mod_vvisit_counterНа прошлой неделе4522
mod_vvisit_counterВ этом месяце10705
mod_vvisit_counterВ прошлом месяце17752
mod_vvisit_counterЗа все дни668003

Online (20 minutes ago): 5
Ваш IP: 54.92.170.142
,
Сегодня: 21, Авг 2017

Последние комментарии

Последние публикации

Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 
28.01.2013 13:21

ПАСТЫРСКОЕ САМОСОЗНАНИЕ

«Начало премудрости страх Господень, разум же благо всем творящим его» (Притч. 1,7). Начало пастырской премудрости, «благого разума», самосознания и самовосприятия – там же, в страхе Господнем. Имеющий его дерзнет принимать священный сан лишь в том случае, если знает, что не имеет к тому никаких канонический препятствий. И в дальнейшей пастырской жизни и служении, руководимый страхом Божиим, будет действовать в соответствии со Словом Божиим, соборным разумом Церкви, с ее канонами и традициями. Само по себе это уже способно держать священника в интуитивно правильном самовосприятии.

Но он должен и разумом отчетливо понимать, что православный пастырь, с одной стороны, качественно отличается от прочих членов Церкви именно своим священством, а с другой – он такой же член Церкви, такой же немощный и грешный человек, как все прочие, – мужчины, женщины, дети, и обязан, как все, подвизаться о личном сближении с Богом, о спасении своей души. Такая антиномичность положения священника-человека напоминает знак Креста, где вертикаль – это сознание высоты и ответственности священного сана и служения, а горизонталь – сознание своей человеческой немощи и греховной поврежденности. Пересечение обеих «линий» для пастырского самосознания – сущий крест! Пронести его через всю жизнь очень трудно, хотя вполне возможно; во множестве случаев так и бывает. Но бывает и иначе. Склонная к самоугодию натура человеческая тяготится Крестом, ищет избавиться от него, «сбежать с Креста»…

Тогда человека подстерегают, словно Сцилла и Харибда, две основные крайности, одинаково имеющие своим логическим завершением погибель души, если вовремя от них не избавиться.

Одна из них – пастырская гордость. Человек-священник соблазняется своим положением, отличием от других членов Церкви и начинает в собственных глазах и перед людьми «выдавать себя за кого-то великого» (Деян. 5,36). Если он пастырь, то, как кажется ему, никто не смеет ослушаться его, все должны ловить первое же его слово, во всем ему повиноваться, никто не смеет его «поучать», указывать на ошибки и заблуждения, но все обязаны всячески его почитать и ублажать. При таком самовосприятии неизбежно возникает иллюзия собственной «непогрешимости», по крайней мере, в сугубо пастырских делах. Отсюда уже недалеко до самопрельщения и бесовского прельщения (прелести), в каковое, увы, некоторые и впадают. Здесь человек-священник мнит себя уже единственным мерилом истины в любом вопросе или деле. Такому состоянию непроизвольно содействует всеобщий почет и уважение православных людей к священному сану. Люди наши обычно не скупятся на выражение всяческого почтения к священнику. Они готовы окружать его любовью и заботой, готовы часами слушать его поучения и беседы, спрашивать его совета даже по мелочам, часто подходить под благословение и лобызать десницу и т.д. Забывая о том, что все это не к нему, а ко Христу, образом которого является священник («…сия вся творят вам за имя Мое» (Ин. 15,20), пастырь переносит в своем сознании весь почет на себя лично. И даже в том случае, когда большинство духовно трезвенных прихожан поймут неверное, прелестное состояние священника и духовно отойдут от него, близ него все равно останется определенная группа «обожателей» (чаще – «обожательниц»), которые будут убеждать себя и священника в том, что он действительно «единственный», «исключительный», «истинный» и т.п. Это люди, тоже находящиеся в прелести, суть которой в том, что в Церкви они ищут не Христа, а живого кумира для себя, которому можно было бы поклоняться как богу, или иначе говоря, ищут не Богочеловека, а человека-бога. «Пастырь добрый» всеусиленно старался бы пресекать и искоренять такие чувства в прихожанах. Но пастырь гордый принимает их как должное и всячески поддерживает, не замечая, что ведет себя и своих «обожательниц» не ко Христу, а прямо в пропасть погибели, хотя умозрительно все они уверенны, что идут именно ко Христу.

Пастырская гордость может быть как бы открытой, а может прятаться под маской показного смирения, добродушия, притворной любви к людям. Это та самая «закваска фарисейская», от которой предупреждал Христос своих учеников (а через них, следовательно, и все новозаветное священство). В состоянии пастырской гордости встречаются феномены ложной прозорливости, ложного старчества, юродства, склонности присваивать себе дары пророчества, особой молитвенности, которых на самом деле нет.

Пастырская гордость может проявляться и в ином виде. Если священник в силу каких-то субъективных или объективных обстоятельств не может сотворить из себя кумира, то гордость его как бы загоняется вовнутрь и там внутри гложет его. Не в силах ни удовлетворить ее, ни побороть, он становится раздражительным, очень «ранимым», мелочным, придирчивым, желчным (иногда и злым). Это делает его крайне неприятным для людей, часто противным себе самому, он не находит выхода из положения, пока не избавится от гордости.

В любом своем виде пастырская гордость изобличается невероятной, невесть откуда возникающей боязливостью при столкновении с серьезными опасностями. Такое состояние испуга и малодушия может послужить даже «лекарством» от крайности пастырской гордыни. «Лекарствами» могут быть также сильное греховное падение, или серия таких падений, злоязычная непослушная жена, или крутой настоятель (архимандрит, если речь идет о монашествующих), или тяжкие болезни и скорби. Но и такие «лекарства» действуют не всегда сразу. До подлинного духовного трезвения путь еще очень далек.

Другой, противоположной крайностью является недооценка человеком своего сана и положения священника, как бы нечувствие к своему священству. В этом случае сознание сосредотачивается на человеческой только стороне жизни. Результаты бывают разные, в зависимости от личных особенностей. Чаще всего это проявляется в том, что обычно называют обмiрщением человека-священника, тогда основными стимулами жизни становятся или устройство своего земного благополучия (наживательство), или продвижение вверх по иерархической лестнице (карьера), но лишь в ее обычных человеческих проявлениях, а не в том виде, который мы отметили как специфически пастырская гордость. Обмiрщенный священник не делает из себя «кумира», «пророка», «прозорливца», «старца» и т.п. Более того, он искренне презирает собратьев, страдающих уклонением в такую крайность. Человек-священник считает себя священником только за Богослужением и в иной церковной обстановке, попуская себе в личной жизни жить по законам и стихиям «мiра сего» (как все). Внутренним оправданием для него служит ложное представление, что он, в конце концов, тоже человек, «и ничто человеческое ему не чуждо»… Иногда это воспринимается им чуть ли не как смирение, хотя, конечно, никакого смирения здесь нет. Как правило, священники в таком состоянии вынуждены лицемерить и вести себя на людях «как подобает», избегая таких поступков, которые могли бы привести к скандалу. Однако многие из них бывают способны сотворить все, что угодно, если будут уверенны в безнаказанности со стороны людей. Состояние безчувствия к своему священному сану постепенно приводит многих к человекоугодию, крайнему малодушию перед «сильными мiра», безпринципности, двоедушию, способности на предательство и подлости. Все это способствует развитию маловерия и потере страха Божия.

Безчувствие к своему священству может проявляться и в служении человека-священника плотским страстям, в нравственной распущенности. Самооправдание здесь то же самое, что и в состоянии обмiрщения. В состоянии распущенности человек-священник понимает, что его поведение слишком одиозно, чтобы можно было рассчитывать на уважение (и большие приношения) прихожан, или на карьеру, и потому тоже не делает из себя «кумира» и тоже принимает это за смирение. Но в этом состоянии, после грехопадений, элемент смирения и в самом деле может присутствовать в душе, однако он слишком слаб, чтобы стать импульсом к решительному возрождению, и напротив, часто используется сознанием как аргумент в пользу продолжения бездуховной жизни.

И обмiрщение, и нравственная распущенность могут быть определены также, как «закваска саддукейская» (неверие в воскресение мертвых, беpсмертие души и ответ за свою жизнь пред Богом), о которой тоже предупреждал Христос Cвоих учеников.

Давно замечено, что, хотя демонические силы все так или иначе внутренне связанны между собой, тем не менее, в своих конкретных действиях они выступают как бы определенными парами. Так, демон сребролюбия непосредственно ходит «парочкой» с демоном предательства, демон блуда ведет с собой демон убийства (напрасный гнев, раздражительность, склонность к тяжким оскорблениям других людей), а там, где винопитие, там спутники его – уныние и отчаяние.

В некоторых случаях, когда в человеке-священнике еще не угасла совесть, нравственная распущенность может вызвать в нем отвращение и сильное желание избавиться от порочных склонностей. Однако, если его сознание не готово к восприятию крестного сочетания высоты пастырского служения с личным человеческим ничтожеством, то начинаются мучительные «шатания» из одной крайности в другую. От саддукейской распущенности – к фарисейской пастырской гордости, от нее – снова к распущенности.

Обе противоположные крайности, как мы видим, едины в том, что они суть следствия неправильного пастырского самосознания. Едины они также в том, что равно приводят священника к немилосердию по отношению к людям и к неверному восприятию Церкви. Церковь в таких случаях воспринимается сознанием только как поприще, где человек может «себя проявить», или как источник доходов и возможностей для разного рода самоугодия (в чем бы оно не состояло, – в душевном или плотском услаждении). Священники, находящиеся в этих состояниях, становятся нечувственны к Истине, могут легко улавливаться в любые лжеучения и ереси.

Помочь пастырскому самосознанию может верное догматическое представление о природе священства, согласно которому сообразность Христу и иные дарования подаются священнику даром, не как результат его личных «заслуг», и потому отнюдь не означает подобия Ему. Сообразность священству Господа может и должна лишь побуждать священника к подвигу уподобления Спасителю в святости жизни, налагая на него тем большую ответственность пред Богом и Церковью, чем более человек-священник качественно отличается от остальных членов Церкви. При таком восприятии вещей становится возможным и даже естественным одновременное созерцание пастырем высоты своего священства и глубины своей личной человеческой немощи и греховной поврежденности. Здесь открывается достаточно простора для того спасительного «страха Господня», который есть «начало премудрости», и премудрости пастырского самосознания в том числе. При правильном самовосприятии, человек-священник сознает себя священником Христовым не только за Богослужением и «на людях», но и в семье, в личной жизни, наедине с собой, когда его никто не видит. С другой стороны, он чувствует себя грешным человеком и при общении с людьми, и за Богослужением во всем благолепии священных риз, когда являет собой образ, одушевленную икону Христа Спасителя.

Лебедев Лев, протоиерей. Заметки по пастырскому богословию. Сан-Францисско: Русский пастырь, 1999. С. 61-65.

 
Сайт священника Виктора Бабицына, все права защищены.

Яндекс.Метрика