Главная

Последние комментарии

Последние публикации

СВЯЩЕННОМУЧЕНИК ВАСИЛИЙ КИНЕШЕМСКИЙ
Рейтинг пользователей: / 3
ХудшийЛучший 
22.04.2010 03:00

СВЯЩЕННОМУЧЕНИК ВАСИЛИЙ КИНЕШЕМСКИЙ

Василий Кинешемский (1876-29.7.1945). Вениамин Преображенский, сын священника из города Кинешма, окончил Киевскую Духовную Академию, но после этого не стал священником, а стал учителем. И это в эпоху, когда многие интеллигенты из неверующих семей, окончив светские высшие учебные заведения, становились священниками; явно, что духовная жизнь Преображенского не была простой. В 1910 году он съездил в Англию для углубленного изучения европейской культуры и там познакомился с протестантским двжением “Христианская ассоция молодых людей” (YMCA), которое организовывало кружки по изучению Евангелия, возглавлявшиеся мирянами и бывшие своеобразными околоцерковными общинами. Позднее многие православные обвиняли это общество в стремлении разрушить Церковь, чуть ли не в пропаганде масонства, но были и такие православные, как Николай Бердяев, которые с ним активно сотрудничали. Преображенскому идеи движения очень понравились; вернувшись в Россию, он стал организовывать кружки по изучению Евангелия и Библии в целом. Но становиться священником он не собирался, напротив: окончил педагогический институт. Однако, в октябре 1917 года он стал псаломщиком в церкви, где служил его престарелый отец. В 1920 году он был рукоположен в сан священника, вскоре принял постриг с именем Василий, а 19 сентября 1921 года его рукополагают во епископа Кинешемского, викария Костромской епархии. Преображенского ставили в архиереи тем торжественнее, чем очевиднее было, что ему, как и прочим епископам, грозит гибель.

Необычно повел себя новый епископ: поселился на окраине Кинешмы в крохотной баньке, жил там без всякой мебели, спал на голом полу с поленом под головой, обходил дома прихожан со словом утешения, организовал более десяти кружков по изучению Священного Писания. В мае 1923 года он был сослан в Зырянский край, где отбывал ссылку в глухой деревушке вместе со многими архиереями, из которых самым выдающимся был казанский митрополит Кирилл. В мае 1925 года он вернулся в Кинешму, но его вынудили покинуть город, и он несколько лет переезжал из одного места в другое, пока его вновь не арестовали в августе 1928 года. Хотя на допросе владыка Василий заявил, что разделяет “принцип лояльности к советской власти, составляющий сущность содержания декларации митрополита Сергия”, видно было, что, соглашаясь с декларацией, он отнюдь не согласен с тем, как трактовалась “лояльность к власти”. Три года он провел в очередной ссылке в Екатеринбургской области, в глухом таежном лесу, словно в скиту, в уединенной молитве и работе. Было так хорошо, что епископ просил оставить его навсегда в этом месте, но власти и в этом отказали. Он не стал связываться с митрополитом Сергием, вернулся в Кинешму, но пробыл на свободе лишь несколько месяцев и в марте 1933 года вновь был арестован. Его обвинили в том, что он, “являясь противником советской власти ... в 1918 году создал сеть контрреволюционных кружков ... ставивших своей задачей через религиозное антисоветское воспитание религиозных масс свержение существующего строя ... организовывал и воспитывал кадры тайного моления монашества ... Добился в ряде сельсоветов Кинешемского района упадка роста коллективизации”.

На этот безграмотный бред владыка отвечал:

“Советская власть, по моему убеждению, — это временная власть и поэтому в идею, проводимую советской властью и партией коммунистов о построении социализма-коммунизма, я не верю. ... Коммунизм может быть осуществлен лишь частично. Полное осуществление невозможно в силу внутренних противоречий. ... Колхозы, профсоюзы и прочее я рассматриваю только как формы организации труда, с религиозной точки зрения вполне допустимые, по крайней мере, в настоящей обстановке. Та борьба с религией, которая существует в этих организациях, попущена волей Божией для испытания нравственно-религиозной жизни народа”.

Его приговорили к 5 годам лагерей, отправили на строительство канала под Рыбинск, где он и поселился после освобождения. Несколько лет удалось прожить в условиях подполья: епископа приютила у себя Ираида Осиповна Тихова (1896-1967), бывшая учительница, с 1941 г. работавшая регентом в церкви Котова. Для епископа устроили крохотный в баньке на огороде, служил только в присутствии самых близких людей, а впрочем, бывал и местный священник, хотя Преображенский избегал связи с митрополитом Сергием, считая его поведение неканоническим. Арестовали владыку 5 ноября 1943 года. На следствии Преображенского сломали: он дал показания против Тиховой, арестованной одовременно с ним. Тиховой дали пять лет ссылки, Преображенского отправили в ссылку в глухое село Бирилюссы под Красноярском, где он и скончался.

5/18 октября 1985 г престарелый келейник Преображенского Александр Чумаков вместе с московским математиком Игорем Чапковским и Владимиром Орловским (впоследствии игуменом Дамаскиным) отправились в Бирилюссы и извлекли останки Преображенского, перевезли их в Москву. В июле 1993 г. мощи перенесены в Свято-Введенский женский монастырь Иванова. Местное почитание благословил Патриарх Алексий в августе 1993 г. Тихова была прославлена как исповедница решением Синода от 6.10.2001. Канон. 14.8.2000. Память 31 июля/13 августа (день перенесения мощей в 1993 г.).

Автор жития Преображенского попытался скрыть то, что епископ предал укрывшую его женщину, оправдать предательство пытками. Среди людей, прошедших лагеря, было принято не осуждать сломанных на допросе, поскольку сломаться – норма, а выдержать – чудо. Тем не менее, Павел Проценко, выявивший фальсификацию биографии еп. Василия, ставил вопрос резко: «Возможно ли, чтобы доносчик стал святым? Какие факты говорят о том, что он хотя бы раскаялся в содеянном?» (Независимая газета, приложение «НГ-религии», 16.4.2003).

Ист.: Дамаскин, 2, 204-238; Баделин В. Золото Церкви. Иваново: Рыбинское подворье, 1995. С. 283-287.

В. Н.

Воспоминания о Владыке Василие Кинешемском

В первые годы после революции, когда была отделена Церковь от государства, в народе наблюдался большой подъем религиозного чувства. Было ли это следствием того, что священство получило большую свободу: не так грозна стала власть высшего духовенства, не надо было без конца поминать в службах «Благочестивейшего Самодержавного Государя», что надоело многим, стремившимся идти в ногу со временем, или это было следствием переживаемых тягот, — разруха, голод, а в такое время народ ищет защиты у Бога, (что было и в последнюю войну) — не знаю. Но тогда народ усердно посещал храмы, часто устраивались прения между священниками и атеистами, которые собирали массу народа. «Побеждали» то одни, то другие, и пока еще никого не преследовали. В это время в Кинешме начал служить молодой священник Вениамин Преображенский. Он был сын старого протоиерея, всю жизнь служившего в Кинешемской Вознесенской церкви (сейчас в ней краеведческий музей). Отец Вениамин был высокого образования — он окончил два факультета — философский и богословский, бывал в западных странах — в Париже, Лондоне. Очень начитан, талантливый оратор. В юности, говорят, была у него неудачная любовь, которая глубоко ранила его душу. Не помню, или его невеста умерла, или ее выдали за другого. И вот он стал священником. Очень скоро слух о нем, его необыкновенной жизни и о его прекрасных проповедях прошел по всему городу. И я ходила слушать отца Вениамина и была в великом упоении от его таланта. Было мне тогда 14-15 лет, но я уже много читала.

Был в Кинешме у одного из самых богатых купцов — Елисова гастрономический магазин, в котором было все только самое лучшее. Мой папа всегда покупал там на Рождество и на Пасху окороки, колбасу ветчинную, языковую, фисташковую, икру кетовую и черную паюсную. Ах, какое все было вкусное! Сейчас и не приснится! Елисов был соборным старостой и был великий любитель «церковного благолепия». Он, вместе с другими «ревнителями веры», съездил в Москву и испросил разрешения у церковных властей открыть в нашем соборе епископскую кафедру и поставить епископом отца Вениамина. Привез из Москвы известного старого регента Белова, собрал прекрасный хор, вызвал прекрасного протодьякона. Одним словом, так организовал службу в соборе, что из Москвы приезжали слушать ее. И вот пошел слух: «отца Вениамина будут постригать». Ведь прежде чем посвятят в архиереи, надо принять монашеский постриг.

Я, конечно, побежала смотреть. Было это в феврале или марте, в Великом посту, год точно не помню — или 1919 или 1920. Маленькая, низкая зимняя церковь Вознесения. Народа — сплошная стена. Едва пробилась. Невдалеке от входа, слева, небольшой уголок завешен черными занавесами. Народ шепчет: «он там, он там...» Идет служба. Тогда я совсем не знала еще службы, потому ничего не поняла. Наконец в толпе, с трудом проторили дорожку, не больше метра шириной, и от центральных Царских врат подошли к черным занавескам два монаха в черных рясах и черных клобуках на головах. Они откинули занавеси, и постригаемый упал пред ними ниц. Они стали задавать ему положенные вопросы: «Готов ли ты оставить все земное? Готов ли перенести мучения за веру? Отрекаешься ли ты от отца и матери своих и предаешься ли Христу?» Точно вопросов я не помню, их было довольно много. Получив на все вопросы утвердительные ответы, монахи (это были московские архиереи) сказали ему что-то вроде «следуй за нами», и пошли обратно к алтарю. А он на коленях пополз за ними. И так полз через всю церковь, до самого амвона. До сих пор помню вздох толпы при виде этого, вся масса народа тихо охнула, точно одной грудью. Теперь все действие происходило далеко от меня, плохо было видно, только видела, как выстригали прядь волос с его головы. Далее следовало пение. Кончилось это для меня неожиданно. Впереди меня стояла женщина, голова ее была покрыта поверх пальто вязанным платком. И вдруг я вижу: по платку ползет вошь, по плечам другая, третья... Да ведь какие вши — громадные, толстые, белые, чуть не в сантиметр длиной. А был 1920-й год, был тиф. Я пячусь, пячусь назад, назад. Кое как выбралась на улицу и бегом домой. Обошлось благополучно. Мне ни одной не досталось. В те годы на полу вокзалов вшей было столько, что они хрустели и трескали под сапогами.

Осенью, в Успеньев день, в нашем соборе, отца Вениамина, нареченного в монашестве Василием, посвящали в архиереи. Из Москвы приехало человек 10-12 митрополитов и архиереев, со своими свитами, со знаменитыми протодиаконами... Было великое торжество. Хор, руководимый Беловым, гремел, протодьяконы старались превзойти один другого в силе и красоте голоса. Митры архиереев сверкали золотом и разноцветными камнями. Эта пышность, блеск, великолепие, а главное красивейшая музыка церковных напевов, буквально ошарашили меня. Народа было тысячи. Были открыты все двери храма: западные, южные и северные, и на улице стояла толпа народа. С этого дня я стала усердно посещать собор, не пропускала почти ни одной службы, хотя родители меня очень бранили за это. Мне страшно хотелось понять, как «делается» это благолепие. Во-первых хор. Он стоял на двух клиросах — на одном не уберешься. Ведущее сопрано — Поля Соколова, обладала таким мощным голосом, что рядом стоять — оглушит. И красивый голос. Мощное котральто — Маруся Крылова, тоже под стать ей. В ту пору приезжали руководители из хора имени Пятницкого, звали, звали их обоих в хор, обещали блестящее будущее, но они не пошли. Была еще Голубцова Вера — первый альт, легкий, чистый голос. Был тенор Шура Ветров — лучший голос во всей округе. Может вы слышали по радио Георгия Павловича Виноградова, вот такой же голос был у Ветрова. Особенно похож голос, когда Виноградов поет: «Далеко, далеко, где кочуют туманы...». Виноградов наш земляк, сын священника из-за Волги. Были баритоны и басы. Далеко не в каждой церкви в Москве был такой хор. Это был поразительный взлет духа, это было незабываемо. Я рада, что могла слышать эту красоту, теперь этого уже не услышишь. Кстати, некоторое время в Иванове управлял хором праправнук Михаила Ивановича Глинки, и я ездила на него смотреть. Хор поет сносно, ... некому петь...

Другой знаменитостью нашего собора был протодиакон Леонид Чудецкий. Его взяли из Галича, где он служил в соборе, а старшим там был дядя моего отца, который и приезжал однажды по делам к вл. Василию и останавливался у нас. Так вот Чудецкий, как про него говорили, был действительно Чудецкий. Русский богатырь, высокий, русоволосый, лоб высокий, открытый, брови вразлет, глазища серые, яркие, как стрельнет ими, так на месте убьет. А голос, голос... Начнет читать с низких нот, а залетит на такие верха, что стекла в окнах звенят ему в ответ и кажется, что чистое серебро рассыпается под сводами. И все это без всяких усилий. А походка и все движения его — картина. Артист.

Проезжал Кинешмой Шаляпин, он ехал на свою дачу в Порошино (там теперь дом отдыха и стоит знаменитый шаляпинский самовар). Послушал его Шаляпин и стал звать в Большой театр. Не поехал Чудецкий. Много горя принял он впоследствии. В 30-ых годах его посадили, сидел с уголовниками, его жестоко избили по голове, после чего началась у него эпилепсия. Вернувшись из заключения, он еще немного служил, но это было уже не то. Эпилепсия сказывалась: стоит на амвоне, читает, и вдруг замолчит. В церкви напряженная тишина, ждут. Через несколько секунд продолжает читать как ни в чем не бывало. Это «малая форма» эпилепсии, когда сам больной не замечает, что на несколько секунд потерял сознание. Но дальше с ним стало хуже и окончил жизнь в буйном отделении психиатрии. До сих пор больно. У такого одаренного человека такая участь.

Но я далеко отклонилась от главной темы. Владыка Василий приобретал все большую популярность. Народ буквально ходил за ним толпами. Кстати, он всегда ходил пешком, хотя архиереям полагалось ездить в карете. Жил он просто, снимал небольшой домик у какой-то старушки, принимал всех приходящих к нему за советом, утешал в горе. Постился до того, что чуть не падал. Безусловно, он был глубоко верующим. Называли его даже фанатиком. К духовенству был очень строг. Проповеди он говорил за каждой службой. Когда попы начинали роптать, что из-за этого затягивается служба, он перенес проповеди после окончания службы. И если всенощная кончалась в 9 часов вечера или в 10-м часу вечера, то проповедь шла уже в 10, в 11-ом часу вечера, и все равно было полно народа. Ах, как он говорил! И просто, и умно, и вдохновенно, и красиво! Он приводил примеры не только из жития святых, а из нашей литературы, и из своих заграничных поездок. Он призывал к вере в Бога, к покаянию, совершению добрых дел — всему, что положено у христиан. Слушать его ходили и неграмотные старухи и образованные люди.

Конечно, мое сердце, сердце 14-летней девчонки, не могло быть равнодушным. Я, как и все, боготворила его. Он печалился о том, что в школе теперь не преподают Закон Божий и организовал кружок по изучению Евангелия. Человек 5-6 девочек из нашей школы ходили туда и меня позвали. Я была только один раз — дома мне такую руганку дали, что больше не пошла. Да и показалось мне менее интересным, чем его проповеди. Евангелие я и сама читала. Но его личность притягивала, я понимала, что это необыкновенный человек, но святым считать его (как это делали другие) не собиралась. Мне страшно хотелось подойти к нему поближе, поговорить с ним попросту, что-то понять в нем. Я очень завидовала тем бабенкам, которые шли к нему со своим горем, шли за советом. Но у меня не было горя и мне не с чем было идти.

А великолепная служба, прекрасные песни хора, и его вдохновенные речи, — все это вызывало восторженный трепет в моей юной душе. Под влиянием этого я написала «молитву», где выражала свой восторг перед Богом, перед прекрасным пением и т.д. И эту молитву я переслала ему с девочками из его кружка. Я очень волновалась. Не знала, хорошо или плохо сделала. Разве можно молиться своими словами? Может, нельзя? А втайне лелеяла надежду, что он позовет меня к себе и что-нибудь скажет. Думала: хотя бы отругал меня, только бы позвал к себе, чтобы можно было посмотреть на него поближе, понять его. Результат был совершенно неожиданным. Через некоторое время девочки, с которыми я переслала молитву, бегут ко мне и говорят: «Валя, Валя! Владыка читал твою молитву на проповеди в соборе!» Вот так раз! Первой мыслью было, что мне попадет за это от родителей. Но когда они узнали об этом, только как-то странно посмотрели на меня и ничего не сказали. Я так никогда и не узнала их мнения об этом. А потом мне стало досадно, что план мой провалился, и мне так никогда и не пришлось поговорить с владыкой Василием. Прошло года два. Я усердно ходила на службы, подходила, как все, к владыке под благословение. Иногда мне казалось, что он особенно внимательно и тщательно меня благословляет, и я думала, что девочки из кружка вероятно сказали ему, кто писал молитву. Я была в кружке один раз, но там было всего 7-8 человек, запомнить было нетрудно. Я пришла раз, а другие ходили постоянно.

И вот весна 1924 года. Последний год ученья в школе. В церковь я уже ходила редко. Вдруг бегут ко мне те же девочки из кружка, задыхаясь, говорят: «Валя, Валя, владыку арестовали, его увозят. Мы сейчас пойдем с ним прощаться на вокзал. Если хочешь, пойдем с нами.» Я, конечно, побежала вместе с ними.

Вокзал. На перроне ни одного человека. У двери вагона молоденький часовой с винтовкой, с неподвижным лицом. Девочки сбегали к начальству, спросили, можно ли проститься с владыкой, сказали: можно, только не задерживайтесь; войдите в одни двери и выходите в другие. И вот мы идем одна за другой. Он стоит в тамбуре, спокойный, такой, как всегда, в своем черном одеянии. Подходим молча, принимаем благословение, целуем руку, и тут же сходим на другую сторону. Не знаю, может это моя фантазия, но мне показалось, что его взгляд задержался на мне, и он припомнил девочку, приславшую молитву. А я постаралась подольше посмотреть в его глаза и сказать ему взглядом : «Ты идешь страдать за свою веру, я жалею тебя и уважаю тебя! И пусть смилуется над тобою Бог!» Не знаю, что выразили мои глаза, но мне хотелось, чтобы они сказали так. Поезд тихо тронулся, потом пошел быстрее. Мы стояли на маленьком клочке, покрытом травой. Девочки опустились на колени, и я тоже. Слезы лились ручьями по лицам девушек, они не могли ничего говорить, кроме одного слова: «владыка, владыка, владыка...» Они протягивали руки вслед уходящему поезду...

* * *

Прошло более 50 лет с того дня. А эта картина ясно стоит перед глазами : уходящий вдаль поезд, белые колечки дыма из его трубы, елочки вдоль железнодорожной линии. И мы, пять девушек — на коленях, в слезах, с протянутыми руками... Навсегда.

А я стояла и думала : это уходит прошлая жизнь....

За владыкой Василием не нашли вины. Вся его вина была в том, что он слишком много привлекал народа. Его поселили около Рыбинска в убогой избушке-полуземлянке, приставили специального сторожа. Он прожил там долго, и умер или перед самой войной или в первые годы войны. Говорят, что он был даже доволен своей жизнью. Бог был милостив к нему. Наши женщины ездили туда, возили ему продукты. Некоторых за это посадили, потом вернули.

В Кинешму прислали другого архиепископа — Севастиана. Но это было уже не то. Потом церкви закрыли, многих посадили. Однажды, было это в 1938-39 годах, я и папа копошились на грядках в огороде, а мимо, по дороге прошел какой-то человек, одетый бедно и с нищенской сумой. Он пристально посмотрел на папу и прошел мимо. Папа задумался, и через некоторое время говорит: «да ведь это Елисов»... Тот, кто кормил нас прекрасными окороками, тот, кто создал благолепие в нашем соборе — собирал милостыню; он только вернулся из заключения, у него ничего не было... Когда мы выбежали за калитку, его уже нигде не было. Нам стало так неловко, так обидно. Что делать — сразу не узнали. Хотя и сами мы не очень сытно жили, а все-таки могли бы поделиться.

... Много лет прошло. Осталась у меня фотография епископа Василия, фотография хора (но не в полном составе). Где-то в старых тетрадках лежит моя «молитва». И еще осталась ничем не истребимая любовь к церковному пению...

Во время Великой Отечественной войны, в той зимней церкви, где постригали Василия, у нас был склад медикаментов. (Рядом был госпиталь, где я работала). Приходя в склад, я вспоминала, как тогда, по этому самому полу, полз на коленях постригаемый Вениамин. А под летней церковью, рядом, рыли бомбоубежище и нашли под алтарем захоронение архиепископа, в золотой митре, с золотыми крестами. Золото сдали в фонд обороны. Раньше на этом месте был женский Вознесенский монастырь.

Самая любимая ученица владыки Василия, из кружка изучения Евангелия, оказалась предательницей (что до сих пор кажется странным). По ее наветам многих посадили. Она работала потом фармацевтом, славилась активной общественницей...

В.Н.

Материал для публикации любезно предоставлен сотрудниками Кинешемского краеведческого музея

 

МОЛИТВА СВЯЩЕННОМУЧЕНИКУ ВАСИЛИЮ КИНЕШЕМСКОМУ

 

О пречудне отче Василие, святителю Христов, истины поборниче, пастырю добрый словесных овец, подвигом добрым подвизавыйся, дерзновенно гонителей веры правыя обличивый и никакоже делом христоборцев соблаговоливый!

Праведен сый, яко лев уповая ходил еси, и на Господа надежду возложив, во век непостыдился еси. Вемы, яко воистину правда твоя от смерти тя избави: се бо на земли старости маститы достигнув, христианския кончины мирныя и славныя сподобился еси, и от вечныя смерти избавлься, на небесех победою венчался еси. Вемы, святителю Христов, яко мудрование плотское посрамив, и пути живота вечнаго показав, ныне молишися о нас, любовию память твою почитающих и путем твоим последовати произволяющих, да не прельстимся и мы соблазном благ тленных, от лукавых миродержителей нам обещаемых, да не приобщимся делом врагов Христовых, да некогда тьму светом, а свет тьмою нарекше, тьмою кромешною навеки покрыемся.

Ей, молим тя, святителю, предстани нам в час искушения, и глас совести христианския да возгремит в сердцах наших, непщевания же лукавая да умолкнут. И подаждь нам твоими молитвами внимания и трезвения дар многоценный, во еже на всяк час исход из жизни сей помышляти и ко ответу благому пред Судиею Неумытным уготоватися, да неосужденно сподобимся купно с тобою и со всеми Новомученики Российскими воспевати Всесвятое Имя Отца и Сына и Святаго Духа во веки веков. Аминь.

 

Обновлено 20.06.2010 16:39
 
Сайт священника Виктора Бабицына, все права защищены.

Яндекс.Метрика